Андрей Белый. «Петербург». Роман. Серия «Главные книги русской литературы». Издательство «Альпина.Проза», 2023
Часть 1. Заметки о книге
Отдельным изданием роман «Петербург» Андрея Белого вышел в 1916 году. Это очередное значимое произведение москвичей (по рождению) о Питере: традиция со времен Пушкина и Достоевского. Как правило, москвичей там недолюбливают. Бродский, например, считал Белого плохим писателем. Но, с другой стороны, петербуржец Набоков назначил «Петербург» лучшим романом 20 века на русском языке: «Мои величайшие шедевры прозы двадцатого столетия таковы, в приводимой последовательности: “Улисс” Джойса, “Превращение” Кафки, “Петербург” Белого и первая часть сказки Пруста “В поисках утраченного времени”». Кажется, со стороны всегда виднее. Андрею Белому — около 20 часов с Николаевского вокзала (Мск) на Николаевский вокзал (СПб). С 1904-го московский символист Белый ездил сюда по несколько раз в году, к коллегам-петербургским символистам, и с девушкой тут у него были очень сложные отношения (эти любовные события потом вошли в историю литературы). Все как всегда между Москвой и Питером. Здесь Белый застал революцию 1905 года, начало слома эпохи. «В Петербурге террористы едренее». Сюжетно «Петербург» — роман про отцеубийство. Роман-глыба, по нему написано много статей, защищено немало диссертаций. Коротко не расскажешь. Зловещий Всадник, царство фосфорических пятен и невских бацилл, зараженное пространство и время. Ритмическая проза, которая как нельзя подходит для передачи «мозговой игры». И сам Петербург как «мозговая игра». Расщепление личностей персонажей, мерцание, сознание, переворачивающееся в бессознательное. Саспенс, который держит до последней страницы книги. В 1922 году вышел сокращенный и облегченный вариант романа «Петербург» в Берлине, но и такой в большевистской России уже не был нужен. В СССР роман был фактически под запретом — буржуазный символизм, не удовлетворяет идеологическим требованиям. Хотя по большому счету там нет ничего антисоветского, даже наоборот, борьба масс против угнетателей. Но слишком сложно, читателю надо проще, опять же — автор никуда не ведет, наблюдает из-за угла. В связи с этим, как всегда, встает вопрос о смысле литературы. Хотя дебаты в конечном счете упираются в рассуждения о пользе назидательной литературы для одномерной идеологии. Ну а кому-то нужна и литература как просто литература. Как свободный поток. Этим она, похоже, и жива.
Часть 2. Художественные приложения
«Мокрая осень летела над Петербургом; и невесело так мерцал сентябрёвский денек.
Зеленоватым роем проносились там облачные клоки; они сгущались в желтоватый дым, припадающий к крышам угрозою. Зеленоватый рой поднимался безостановочно над безысходною далью невских просторов; темная водная глубина сталью своих чешуй билась в граниты; в зеленоватый рой убегал шпиц… с петербургской стороны.
Описав в небе траурную дугу, темная полоса копоти высоко встала от труб пароходных; и хвостом упала в Неву.
И бурлила Нева, и кричала отчаянно там свистком загудевшего пароходика, разбивала свои водяные, стальные щиты о каменные быки; и лизала граниты; натиском холодных невских ветров срывала она картузы, зонты, плащи и фуражки. И повсюду в воздухе взвесилась бледно-серая гниль; и оттуда, в Неву, в бледно-серую гниль, мокрое изваяние Всадника со скалы все так же кидало тяжелую, позеленевшую медь.
И на этом мрачнеющем фоне хвостатой и виснущей копоти над сырыми камнями набережных перил, устремляя глаза в зараженную бациллами мутную невскую воду, так отчетливо вылепился силуэт Николая Аполлоновича в серой николаевской шинели и в студенческой набок надетой фуражке. Медленно подвигался Николай Аполлонович к серому, темному мосту, не улыбался, представляя собой довольно смешную фигуру: запахнувшись в шинель, он казался сутулым и каким-то безруким с пренелепо плясавшим по ветру шинельным крылом.
У большого черного моста остановился он.
Неприятная улыбка на мгновение вспыхнула на лице его и угасла; воспоминанья о неудачной любви охватили его, хлынувши натиском холодного ветра; Николай Аполлонович вспомнил одну туманную ночь; тою ночью он перегнулся через перила; обернулся и увидел, что никого нет; приподнял ногу; и резиновой гладкой калошей занес ее над перилами, да… так и остался: с приподнятою ногой; казалось бы, дальше должны были и воспоследовать следствия; но… Николай Аполлонович продолжал стоять с приподнятою ногой. Через несколько мгновений Николай Аполлонович опустил свою ногу.
Вот тогда-то созрел у него необдуманный план: дать ужасное обещание одной легкомысленной партии.
Вспоминая теперь этот свой неудачный поступок, Николай Аполлонович неприятнейшим образом улыбался, представляя собой довольно смешную фигуру: запахнувшись в шинель, он казался сутулым и каким-то безруким с заплясавшим по ветру длинным, шинельным крылом; с таким видом свернул он на Невский; начинало смеркаться; кое-где в витрине поблескивал огонек».