Борис Савинков. «Конь бледный». Репринт оригинального издания. Издательство ARCHIVE PUBLICA, 2025
Часть 1. Заметки о книге
Борис Савинков — руководитель Боевой организации партии эсеров, вроде как связанный с убийствами министра внутренних дел Вячеслава Плеве и Великого Князя Сергея Александровича Романова (1904-1905 годы). А еще довольно близкий друг Зинаиды Гиппиус (сплетни не пересказываем). Какой настоящий литератор пренебрег бы знакомством с участником громких дел Вот и был написан по дневниковым записям «Конь бледный». Конечно, Савинковым, но не без помощи Гиппиус. Показатель художественного участия Савенкова — нескольких успешных книг, изданных им впоследствии. Повесть «Конь бледный» была опубликована в 1909 году в журнале «Русская мысль» и вызвала большой резонанс. Гиппиус придумала новому автору и псевдоним — В. Ропшин (в Ропше убили императора Петра III). Товарищи по партии, честно говоря, не обрадовались публикации произведения — революционеры в нем выведены не самыми приятными персонажами; надо сказать, что положительных героев в тексте нет вовсе. В интеллигентных кругах повесть обсуждали (тема болезненная, притягательная); чувствительные люди того времени поддерживали радикальных социалистов, время стояло переломное: и верхи, и низы толкали ситуацию к общественной катастрофе. «“Мне смешны мои судьи, смешны их строгие приговоры. Кто придет ко мне и с верою скажет: „Убить нельзя, не убий?“ Кто осмелится бросить камень? Нету грани, нету различия. Почему для идеи убить — хорошо, для отечества — нужно, для себя — невозможно?” Так рассуждает Жорж по умерщвлении мужа своей возлюбленной Елены. Раньше он, наоборот, очень тщательно разбирался между моралью убийства политического и уголовного. Но после частного преступления обе морали сливаются для него в одну, определяющим моментом которой становится — субъективное хотение. Покуда хотел — потуда убивал. Разонравилось, не хочу убивать, — значит, довольно быть “мастером красного цеха”. Понравится опять, — опять убью» (А.В. Амфитеатров, 1909). Да и люди, за счастье которых борется главный герой, для него тоже мало что значат: «Пусть повесят Ваню и Федора. Генерал-губернатор все-таки будет убит. Я так хочу. Я встаю. Внизу на площади, под окном, копошатся люди — черные муравьи. Каждый занят своей заботой, мелкой злобой дня. Я презираю их. И не прав ли, в сущности, Федор: “Бомбой бы их всех, безусловно”». Через несколько десятков лет (и если бы история пошла другим путем) такие литературные персонажи (и их прототипы) подверглись бы пристальному психоанализу, а то и просто вызвали появление едких комментариев психиатров. Повесть подробно разобрана филологами; отмечается, что она фрагментарна и слегка хаотична; кроме того, почти всё повествование — монолог Жоржа, и нет глубокой проработки второстепенных действующих лиц. Текст, впрочем, получился пронзительный, его главная ценность не в стиле, а в беспощадной честности. Перекликается с Достоевским («Бесы»), Камю («Посторонний», «Калигула»). Вопросы цели и средств, оправдания насилия, личной ответственности подняты так, что остаются актуальными и сегодня.
Часть 2. Художественные приложения
«Ваня барин: мягкая шляпа, светлый галстук, серый пиджак. У него по-прежнему вьются кудри, блестят задумчивые глаза. Он говорит:
— Жалко Федора, Жоржик.
— Да, жалко.
Он улыбается грустно:
— Да ведь тебе не Федора жалко.
— Как не Федора, Ваня?
— Ты, ведь, думаешь: товарища потерял. Ведь, так? Скажи, так?
— Конечно.
— Ты думаешь: вот жил на свете революционер, настоящий революционер, бесстрашный… А теперь его нет. И еще думаешь: трудно, — как быть без него?
— Конечно.
— Вот видишь… А про Федора ты забыл. Не жаль тебе Федора.
На бульваре играет военный оркестр. Воскресенье. В красных рубахах, с гармониками в руках бродят мастеровые. Говор и смех.
Ваня говорит:
— Слушай, я вот все о Федоре думал. Для меня, ведь, он не только товарищ, не только революционер … Ты подумай, что он чувствовал там за дровами? Стрелял и знал, каждою каплею крови знал: смерть. Сколько времени он в глаза ее видел?
— Жоржик, не то. Я не про то. Ну, конечно, не испугался… А знаешь ли ты его муку? Знаешь ли муку, когда он раненый бился? Когда темнело в глазах и жизнь догорала? Ты не думал о нем?
И я отвечаю:
— Нет, Ваня, не думал.
Он шепчет:
— Значит, ты и его не любил .. .
Тогда я говорю:
— Федор умер… Ты лучше вот что скажи: идти ли нам во дворец?
— Идти во дворец?
— Да.
— Это как?
— Ну, взорвать весь дворец.
— А люди?
— Какие люди?
— Да семья его, дети.
— Вот ты о чем… Пустяки: им туда и дорога…
Ваня примолк.
— Жорж.
— Что?
— Я не согласен.
— Что не согласен?
— Идти во дворец.
— Что за вздор?.. Почему?
— Я не согласен убивать детей.
И потом говорит, волнуясь:
— Нет, Жорж, послушай меня: не делай этого, нет. Как можешь ты это взять на себя? Кто дал тебе право? Кто позволил тебе?
Я холодно говорю:
— Я сам позволил себе.
— Ты?
— Да, я.
Он всем телом дрожит.
— Жорж, дети…
— Пусть дети.
— Жорж, а Христос?
— При чем тут Христос?
— Жорж, помнишь: “Я пришел во имя Отца моего, и не принимаете Меня; а если иной придет во имя свое, его примете”.
— К чему, Ваня, тексты?
Он качает головой.
— Да, ни к чему…
Мы оба долго молчим. Наконец, я говорю:
— Ну, ладно… Будем на улице ждать.
Он весь светлеет улыбкой. Тогда я спрашиваю его:
— Ты, может быть, думаешь, я ради текстов?
— Нет, что ты, Жорж?
— Я решил: так риска меньше.
— Конечно, меньше, конечно… И вот увидишь: будет удача. Услышит Господь моления наши.
Я ухожу. Мне досадно: а всё-таки не лучше ли во дворец?»