Юрий Каракур. «Фарфор». Роман. Издательство АСТ, 2020
Часть 1. Заметки о книге
Люди некрепки. Да и предметы, которые им служат — тоже. Все фарфоровое. Все бумажное. Все рассыплется.
«Фарфор» — роман в рассказах о мальчике и его бабушке. Внук вспоминает. При описании детских воспоминаний всегда есть опасность сползти в сюсюканье, в мультфильм, однако автор счастливо избегает этого, иногда текст жесткий, даже жестокий, ведь вообще дети жестоки. А воспоминания большей частью действительно от лица маленького мальчика, а не литератора, нарядившегося в детское. Действие начинается, когда мальчик еще не родился, и продолжается после того, как бабушка уже умерла. Между любовью и смертью, сначала любовью к бабушке, потом зарождающейся любовью уже взрослой, потом смерть бабушки, потом смерть любимого человека уже в жизни большой. Но любовь остается с тобой всегда, ее вспоминаешь, может, немного произвольно расцвечиваешь. А смерть хочется забыть, ну, или оставить в серо-белом или в цвете сепии. Болезни и смерти в книге описаны подробно, любови тоже. Все в этой жизни важно. А еще важны жизнь и смерть растений, садовых и лесных, про них тоже расскажут. Жизнь и смерть вещей, знакомых с детства. Они тоже живые. При помощи вещей выстраивается сюжет; они неповоротливые, без человека и не подумают двигаться, все своим чередом, но долго; конечно, какой-то читатель захочет, чтобы завертелось побыстрее, вот кто-то полюбил и через несколько страниц эффектно умер, с выстрелами и салютами, но нет. Милые рассыпающиеся безделушки, ты один знаешь, что цены им нет, это твоя прошедшая жизнь, ты нашел их в пыльном шкафу, на старой полке, и теперь все припоминается, удачно выстраивается в большую картину.
Текст медитативный, читаешь, а потом вдруг в голове появляется свое, мимо строчек, да, куда-то занесло, возвращаешься, нет, такого на странице точно не было, это уже сам себе навспоминал: оказывается, автор запустил моторчик твоей собственной памяти.
Часть 2. Художественные приложения
«В часы посещений в больнице было солнечно (вероятно, окна на юго-запад) и даже весело: яркая морозная зима, высокие комнатные кусты, блестящий линолеум. Бабушка ненадёжно поправлялась, ходила неровно, но распущенные, брошенные волосы молодили её. Мы с мамой приносили жёлтые яблоки, что-то в банке, и бабушка сидела с нами в коридоре, нежная, слабая, больная. Иногда с мороза приходили дочери с рассыпавшейся, отцветшей химией и ворочали старух, ставили на бок, чтобы не было пролежней — моя словарная работа той зимы: лежать, и пролежать до крови, и не суметь перевернуться на бок, а только в могилу.
<…>
А вечером в больнице всё синело, опасно затихало (вздохнёт ли опять?) и постепенно
наполнялось храпом, иногда с кровати у окна прорывался стон (приходите, мне больно).
<…>
А на второй неделе в больнице вскрылась бабушкина аритмия и отныне замерцала: бедные предсердия бабушкины хаотично возбуждались и сокращались. Даже когда любила она, не чувствовала так своего сердца, а тут — безо всякой любви, стоит надавить, нажать, как в небе, на снегу, на берёзах (особенно на берёзах!) испуганно мерцает её сердце. Врачи назначили дигоксин. Принимать по такой схеме: купите баночку, поставьте в поднос в соседстве с глиняным зелёным кувшином, чтобы на виду и не пропускать, тонким ножом (деревянная ручка) разрезайте на две половинки, теряйте половинки всегда, всегда ищите в очках, приподнимайте поднос, но не находите и режьте снова, а потом находите в блюдечке и так пейте до смерти, а умерев, оставьте невыпитую половинку (утром успейте — вечером нет), чтобы её нашли ваши внуки и плакали бы над этой неидеально отрезанной половинкой. Так бабушка и принимала».