Андрей Иванов. «Харбинские мотыльки». Роман. Таллинн, Издательство «Авенариус», 2013
Часть 1. Заметки о книге
Мир — наваждение, «…мир — кожура, под которой сок, мякоть, суть — это сон» и «сон-то общий! Каждый видит свое, а поток один. Это как река. В ней и в лодках катаются, кто-то рыбу ловит, а там прачки стирают…»
Всемирный поток вдруг запруживают, пруды начинают гнить, вода не течет. Такое случается во времена великих потрясений. Вот Гражданская война, часть населения бежит от большевиков, оказывается в Эстонии. Там время останавливается, но, похоже, ненадолго, через пару десятилетий заключат советско-германский договор. А сейчас среди эмигрантов можно встретить героев Достоевского. Или персонажей Арцыбашева. А в нескольких десятках километров от Тарту и Ревеля строят абсолютно новую жизнь. Умирающая оккультистка предсказывает всем смерть в 1940 году. Конечно, не верят.
Главный герой — молодой эмигрант, кунстник Борис Ребров, в переводе с эстонского художник, но не совсем. Местному населению не интересны эмигранты, тем более художники. Людей искусства выкидывает на обочину жизни. Но маргиналами становятся и остальные, приличные в прошлой жизни. В недавнем рассказе Андрея Иванова есть eesti kirjanik (эстонский писатель); богатый обыватель таких презирает, по его мнению, настоящий европейский писатель должен быть приличен и тоже богат. В мире ничего не меняется.
В среде эмигрантов не прекращаются философские споры, куда без них: есть ли смысл вообще, может ли человек изменить историю, там более, прозябая на ее задворках; но «…иной человек сам не подозревает, что история сквозь него идет. Ходит, дышит, живет, как все, а история уже струится сквозь него…»
Нищета убивает, аптечные средства, вскорости запрещенные, вздергивают нервы. Люди проваливаются в коллективный сон. Например, в омут русского фашизма, одного из затонов общего сна, всемирной бездны. А совсем недалеко, с другой стороны разделительной полосы, дышит мертвое озеро.
Похоже, главному герою удалось спасись, он в последний момент, воспользовавшись лодкой контрабандистов, ускользает по водам Финского залива. А может, это просто сон, и ничего поделать уже нельзя.
Часть 2. Художественные приложения
«Не успел я как следует покопаться в себе, как услышал его голос на улице. Лева не унялся. Он встал под окнами и кричал; неприятно, что он кричал со стороны улицы, где окна фрау Метцер, и я в коридор, как дурак, выходил и из окна просил его уйти, но только раззадорил еще больше. Пришлось выйти. Он на коленях просил прощения. У него случилась истерика. Я простил его, конечно.
Всю ночь шлялись с ним, пили в кабаках. Спорили. Вспоминали. Плакали. Я ему говорил, что нужно хоть что-нибудь делать.
— Пиши новеллы! Роман…
Он говорил:
— Зачем? Кому это нужно? Пустое!
— Ну, я-то делаю… Или ты скажешь, тоже пустое?
— Что ты делаешь? Что? Картинки? Не смеши меня!!!
Меня это обидело, я резко сказал, что делаю то, что должен делать; я чувствую, что делаю то, чего никто другой не сделает. Призвание. Я и правда так думаю. Он смеялся надо мной.
— Что это за призвание? Кому это надо? Кому нужны твои дагерротипы? Твои акварели?
— Даже если никому не надо — внутри мне надо, душе моей надо!
Он хохотал:
— Душе! Душе! — Как он смеялся! Как заливался! Весь город слышал, наверное. — Это пустая патетика! Фейерверк из слов! Чепуха! Ладно бы ты сказал, что делаешь это ради денег. Ну, признайся, что ради денег. Ради славы. Смешной, но славы. Признайся, я пойму.
— Нет, — говорил я. — Какие тут деньги? Раз, и их нет. А смешнее славы, на которую тут мог хоть бы гений рассчитывать, не придумать. Это совсем стыдно. Если б я это делал ради денег, я бы рисовал по две картины в день и стоял бы на Пикк Ялг. Не ради денег, конечно. И не ради славы.
Много пили: сначала в «Манон», затем в «Черной кошке», а дальше — не помню… Женщины, таксомотор… Ужасно глупо! Почти всё, что заплатил за пять картин скупой Тунгстен, ушло в одну ночь. Какая глупость!
“…о себе: перебрался в дом к художнику. Платить Егорову стало невмоготу, тем более после того скандала, что у нас случился — не по моей вине — в гимназии. <…> О столкновениях и закулисной игре я уже немного писал, а о выборах и пр., о Русском Национальном Союзе и т. п. — писать не стану: невыносимо!”»