Бруно Шульц. «Коричные лавки; Санатория под Клепсидрой». Сборник. Серия «Иллюминатор». Издательство «Б.С.Г.- Пресс», 2000
Часть 1. Заметки о книге
Бруно Шульц родился и жил в Дрогобыче, там же убит в гетто в 1942 году. Новеллы написаны на польском. Они сложные, устроены нелинейно, метафизичны и метафоричны; перевод на другой язык такое может передать не всегда, но, по отзывам специалистов, прекрасный прозаик и переводчик Асар Эппель с этим справился.
Как человек читает? Кто-то гонит сюжет по шпалам ключевых слов, лишь бы побыстрее, лишь бы закончить книгу и внести название в победный список прочитанного за год. Здесь же не так: это живые картины, движущиеся не только поступательно, но и вглубь, и ввысь; за таким сюжетом следить непросто, затратно, время дороговато по нынешним временам. (Но лучше, конечно, не сердить такими отступлениями от аннотации случайно сюда зашедшего).
Два сборника новелл — «Коричные лавки» (1934) и «Санатория под Клепсидрой» (1937) — составляют единое повествование; о семье, умирающем отце и взрослеющем сыне, родственниках и соседях, о жизни в небольшом городе в Австро-Венгерской империи перед очередным крушением мира. О умирающей и возрождающейся природе. Ведь многие архетипические сюжеты цикличны. Фантасмагория, магический реализм, называй как хочешь. Пенсионеры, идущие в начальный класс школы, инвалиды тела и души; умершие, продолжающие существовать в отрицательном времени (иногда время движется и назад). Обычные люди со своими бытовыми заботами и любовью (и их большинство). Даже ночной храп как отдельный персонаж, его природа и бытование; извилистое пространство сна, интуитивно точно выписанные ландшафты бессознательного.
Произведение глубокое, краткого анонса для него недостаточно. Проза Шульца довольно подробно исследована, что-то разгадано, о чем-то общего мнения не сложилось, как и о любом большом и самодостаточном, внутрь которого не всякому дано заглянуть. Перед нами шедевр мировой литературы, о таком много не распространяются… Что-то из рукописей Бруно Шульца утеряно, конфисковано, что-то могло быть написано, но не написано. И это действительно большая потеря.
Часть 2. Художественные приложения
«Что оно такое — весенние сумерки?
Достигли мы сути или дальше дороги нет? Мы у скончания наших слов, которые кажутся здесь примстившимися, бредовыми и темными. Но лишь за их рубежом начинается то, что в весне необъятно и невыразимо. Мистерия сумерек! Только за нашими словами, куда сила нашей магии уже не достигает, шумит темная эта, неохватная стихия. Слово распадается тут на элементы и самораспускается, возвращается в этимологию, снова уходит в глубину, в темный свой корень. Как это в глубину? Мы понимаем такое буквально. Вот смеркается, слова наши пропадают в непонятных ассоциациях: Ахерон, Оркус, Преисподняя… Чувствуете, как от всего этого темнеет, как сыплет кротовиной, как повеяло ямой, погребом, могилой? Что оно такое — весенние сумерки? Снова мы ставим свой вопрос, беспокойный этот рефрен наших упований, на который нет ответа.
Когда корни деревьев желают говорить, когда под дерном с избытком накоплено прошлого — давних повестей, стародавних гишторий, когда перенаберется под корнями сбивчивого шепота, бессвязного бормотания и того темного, без дыхания, что было до всякого слова, — тогда древесная кора чернеет и коряво распадается толстыми чешуинами, плотными пластами, темными порами открывая сердцевину, словно медвежью шкуру. Погрузи лицо в пушистый этот мех сумерек, и станет на какое-то время вовсе темно, глухо и бездыханно, как под крышкой. Тогда надо приставить пиявками глаза к наичернейшему мраку, совершить над ними легкое насилие, протиснуть сквозь непроницаемое, протолкнуть насквозь через глухую почву — и окажемся у меты, по ту сторону вещей. Мы в глубинах, в Преисподней. И видим…
Здесь вовсе не темно, как можно предположить. Напротив — недра сплошь пульсируют светом. Так и должно быть — внутренний свет корней, путаная фосфоресценция, слабые жилки свечения, которыми промраморена темнота, блуждающее светоносное мерцание субстанций. В точности как, когда спим, отъединенные от мира, безнадежно заплутавшие в глубокой интроверсии, на обратном пути к себе — мы тоже видим, отчетливо видим под закрытыми веками, ибо мысли тогда щепой воспламеняются внутри нас и, вспыхивая от узелка к узелку, призрачно бегут по длинным запальным фитилям. Так происходит в нас регрессия по всему направлению, отступление вглубь, обратная дорога к корням. Так ветвимся мы в этой глуби анамнезом, дергаясь от охвативших нас подземных судорог, грезим подкожно по всей сновидящей поверхности. Ибо только в высях, в свете — пора и это сказать — мы трепетный членораздельный букетик мелодий, сияющие жавороночьи верха — в глубинах мы снова распадаемся в черное бурчанье, в гул, в бессчетное множество нескончаемых историй».