Геннадий Алексеев. «Зеленые берега». Роман. Издательство «Советский писатель. Ленинградское отделение», 1990
Часть 1. Заметки о книге
Петербург — место мистическое; неизвестно, существует ли город на самом деле и сколько сейчас там на городских часах. И по каким законом течет время. Поэтому и случилось в таком городе чудесное происшествие: встретились влюбленные из разных времен и почти не расставались целый год. Роман «Зеленые берега» — о любви, о любви великой. И о смерти, как всегда, внезапной. Похоже, автор пишет о себе, ничего не придумывая: поэт, что с него взять. Со временем всегда все сложно, а пространство — вот оно, перед глазами; многие видели красивые фотографии с дворцами и парками. И описания города у Алексеева хороши, да это и есть его основная профессия, архитектура, ею он живет; стихами мало что заработаешь.
Роман многослойный, написан тщательно. Скорее всего, без надежды опубликовать когда-либо, такие времена случаются. Это придает дополнительные силы, за текст ни перед кем не надо отчитываться и оправдываться. Проза переходит в свободный стих разной плотности. Есть и краткое, но тонкое рассуждение о том, как писать романы. Временами в романе проявляется атмосфера Достоевского и Гоголя. Книга местами ироничная, но добрая: обычно авторы, подбирающие точные эпитеты и строящие не совсем простые метафоры, бывают злее. Хотя собственно верлибры Геннадия Алексеева, конечно, более суровые.
Со знанием материала описаны архитектура, атмосфера и быт начала и конца века прошлого. И есть еще несколько слоев, каждый читатель заметит то, что ему интересно и известно. Женщина-фараон Хатшепсут. Филодендрон — домашнее растение-мужегон. Есть слой символический. Официально в подземном царстве Аида протекают пять рек, одна другой страшнее, Ахерон, Коцит, Лета, Стикс и Флегетон. Выпившие из Леты забывают все земное. В некоторых поздних учениях упоминается и шестая река — Мнемозина, вода из нее дарит всезнание и бесконечную память. Но мало кого подпускали к берегу реки.
«…Будто стоим мы с вами над красивой рекой с высокими зелеными берегами. Река неширокая, но видно, что глубокая, — отмелей нет, камыши у берегов не растут, и вода такая темная, тихая…»
Герои романа были у реки бесконечной памяти. Какая разница, во сне, не во сне. Зеленый цвет — символ жизни. Поэтому и «Зеленые берега».
«…Это очень смешная речка. У нее нет устья, она никуда не впадает. И она никуда не течет. Она неподвижна…»
Вообще, роман требует развернутой рецензии, он из таких.
«— А далеко ли течет эта речка? / — Нет, недалеко. Еще километра полтора, и конец. / — А что же там, в конце? / — А вот увидите!»
Часть 2. Художественные приложения
«Вино выпито. Теперь встаю я. Теперь я иду к стойке и возвращаюсь с бутылкой гурджаани.
— И все-таки, что же это было? — спросит он как-то, разглядывая дно стакана. — Затмение ума? Особая, редко встречающаяся форма безумия, в котором есть логика, есть система, есть гармония и красота? Уникальная, изумительная, прекраснейшая форма безумия, которая встречается раз в тысячелетие и потому неизвестна еще медицине? Или это были галлюцинации, это был сон наяву? Сон, в котором все так четко, так выпукло, так реально, до неестественности реально, реальнее, чем сама реальность? Долгий сон с продолжениями, с захватывающим сюжетом и с продуманной до мелочей композицией? Многосерийный цветной, широкоформатный, стереофонический и стереоскопический сон? Или это эксперимент неведомого гипнотизера, обладающего чудовищной силой внушения, от которой нет никакой защиты? Но почему именно я избран объектом для гипнотических манипуляций? Почему именно я погружен был в иную жизнь и обречен был наслаждаться в ней и страдать? Или со временем что-то стряслось? По какой-то таинственной причине оно вдруг расслоилось, перекосилось, пласты его сдвинулись, между ними образовались пустоты, и прошлое стало просвечивать сквозь настоящее? А если время — цепь, то оно, вероятно, запуталось, завязалось в узел, и далекие его звенья внезапно оказались рядом? Что же, что это было?
— Все очень просто, — говорит А. — Он и она были предназначены друг для друга. Но произошла ошибка — он опоздал родиться. И вот, прорывая толщу лет, она бросилась к нему, в его время. Она торопилась, боялась опоздать. И она успела. И ему повезло. И они были вместе почти год. Почти год — значит, почти вечность.
— Это то самое кафе, — говорю я.— Вон там висел жираф, большущий голубой жираф. Кисточка на его хвосте была черная. А вон там стоял граммофон с голубой трубой. А вон там…
И тут я увидел за столиком у окна… кучера Дмитрия. Он чаевничал. Он поедал свой калач. На нем была все таже линялая голубая косоворотка. Я потряс головой — кучер все чаевничал. Я еще раз потряс головой и протер кулаками глаза — Дмитрий не исчезал. Допив стакан и ощущая легкое головокружение, я поднялся и направился к кучеру».