Лена Элтанг. «Радин». Роман. Издательство «Альпина», 2022
Часть 1. Заметки о книге
Алистер Кроули и Фернандо Пессоа лет сто назад провернули штуку, аморальную, но забавную, в Португалии на берегу океана. Про них в романе почти ничего нет, но случай можно держать в уме. Действие романа «Радин» происходит в той же стране, на том же берегу, но уже в наше время. Есть и про выставку картин. Вообще в тексте рассыпано много цитат, намеков и словечек, они совсем не мешают, наоборот: встречаешь знакомое — радуешься. Много чего, наверное, не заметишь. Вообще это прекрасный детектив для тех, кто к детективам равнодушен. Писатель в своих книгах по производственной необходимости проживает чужие жизни, и это довольно неприятно, а тут роман про писателя, которому пришлось чужую жизнь испытать на себе. Да еще в качестве детектива, причем произошло это совершенно случайно, на его месте мог оказаться любой: писателя нанял случайный вагонный попутчик. И это только начало, затем, по ходу действия, его завербовало еще три или четыре человека — за деньги; шантажа почти не было. Сюжет закручен мастерски, отзыв не испортишь никаким спойлером. «Я ездил на бега, рыскал по бильярдным, одалживал котов и допрашивал балерин». Кроме того, главный герой наблюдается у специалиста — расщепление личности; жизнь пьющего писателя, да еще эмигранта, неустроенного, разведенного, уволенного с работы — непроста. «В человеке может быть сколько угодно личностей». Журчание воды — триггер, вызывающий здесь эффект расщепления. Ну и, конечно, вода — символ бессознательного, стихия, убивающая и дающая жизнь, все здесь есть. «Люди делятся на живых, мертвых и тех, кто в плавании». Вода реки под мостом, вода океана, дождь. Все зыбко, все прячутся под чужими плащами и за чужими масками. И, похоже, в каждом персонаже живет еще кто-то; маски мало. Никто не хочет быть собой. «Жить в чужой истории свежо и просторно» (но иногда в чужой истории приходится и умереть). А если ты живешь в могиле, ты мертвый или не совсем? Смерть нелепая, любовь недолгая, финал несчастливый, все как в жизни. Книга очень хорошая, рекомендую.
Часть 2. Художественные приложения
«— Я не пью уже десять дней, — сказал он, глядя в потолок.
— Да мне какое дело, — донеслось из-за ширмы. — Я вас лечу не от пьянства, а от размывания границ. Выпейте хоть целое море.
— С границами стало хуже, теперь я превратился в волколака какого-то. Существую в двух шкурах. Тот, второй, — настоящий прохвост, вечно впутывается в неприятности и спит с кем попало.
— Вот он какой! А вы за ним наблюдаете и не вмешиваетесь?
— Он таскает мое тело куда ему вздумается, а я не могу воспротивиться. Как будто сплю или стою по колено в зыбучем песке. Доктор, я псих?
— После того как вавилонский храм был разрушен, — сказали за ширмой, — пророчества были отобраны у пророков и отданы безумцам. Незащищенным душам то есть. Как вы думаете, безумцами их стали считать до или после раздачи пророчеств?
— Не знаю. Но я точно не защищен, мне деваться некуда. Стоит мне услышать бегущую воду, как у меня пересыхает в горле, и я знаю, что он берет верх. Потом он, то есть я, начинаем плакать, прямо там, где нас застали слезы. А потом он уходит.
— Куда это он уходит? — За ширмой зажужжала точилка. — Вы его видите?
— Это в переносном смысле.
— Переносить смыслы — не занятие для здорового человека. Делать вид, кстати, тоже. Вы, наверное, часто делаете вид?
— Бывает, — подтвердил Радин. — Кто вам сказал, что я здоровый человек? Я не могу выбрать, в какую дверь войти, моюсь в корыте, а если идет дождь — хожу в наушниках! Я даже музыку теперь не слышу!
— Подумаешь, потеря. Некоторые самих себя в зеркале не видят, вот это уже тема для научной статьи. Как сказал ваш русский коллега: «Господь смерти не посылает, надо кряхтеть!»
— Какой еще коллега? — вяло спросил Радин, выцарапывая на ширме вторую метку ребром пятака. — И при чем тут смерть?
— У всего есть температура, у любви, у горя, у тщеславия, даже у жадности. Если температура нормальная, значит, смерть чувства уже наступила. Писатель, у которого кругом тридцать шесть и шесть, — мертвый писатель.
— Господи, что вы-то об этом знаете.
— Тут и знать нечего. Вы остыли, угомонились и растеряли кураж. Гордыня сбежала от вас, как сбегает заскучавшая девица в кафе: за соседний столик, к веселым, усатым мужикам, и вернется, только чтобы попросить на такси.
— И я этому рад, — мрачно произнес Радин.
— Тогда плачьте и слушайте свои барабаны. Еще полгода такой жизни — и вы в зеркале себя не увидите. Надо чаще поглядывать на градусник!
— Да идите вы к черту, доктор.
Он встал, надел ботинки, вышел из-за ширмы и направился к дверям.
— У вас еще восемь сеансов оплачено, — послышалось вслед.
Спускаясь по лестнице, Радин несколько раз сосчитал до четырех, задерживая дыхание, но горло все равно пересохло. Он прислонился к изразцовой стене лицом и почувствовал гладкие ребрышки узора. Стена была синей, облупленной и очень холодной, в старых лиссабонских домах всегда такие стены.
Толстого цитирует, сволочь. Но он хотя бы слушает, карандашики точит. Когда Радин пытался рассказать о том, втором, на групповой терапии, ведущий посмотрел на него так, будто египетский бальзамировщик пытался вынуть ему мозг через ноздри железным крючком».