Сергей Лёвин. «Космос». Проза. Краснодар, 2015
Часть 1. Заметки о книге
Предваряя сборник рассказов и повестей «Космос», Сергей Лёвин пишет: «…когда я после длительного перерыва открыл эти новеллы и начал их перечитывать, то вновь с головой ушёл в хмурые 90-е — это изломанное, растрескавшееся время, их и породившее». В переходные периоды истории действительно всё крошится. В книге слово «трещина» в разных контекстах встречается несколько раз. Вот конец жизни (а, может, просто промежуточная стадия метаморфоза) почтенного, бритого наголо господина в кожаном плаще, зачем-то попавшего в общественный автобус: «В салоне раздался тихий хруст, будто кто-то разорвал упаковку с чипсами. Кривая трещина проползла от одного уха гладкой головы до другого. Лысый вздрогнул, покачнулся и начал плавно оседать на пол, усеянный шелухой от семечек, конфетными обёртками и смятыми билетами». В результате такой трансформации гражданин аккуратно рассыпался наподобие хрупкого манекена. Марионетки вокруг нас заменяют живых людей. Личности расщепляются. Нет прохода от оборотней. Многим персонажам Лёвина присуще двойничество, хотя показанные дихотомии совсем не критичны для нынешнего общества. Скажем, отморозок и интеллектуал, оба теперь живущие на дне. К талантливому, но потерявшему смысл жизни аспиранту иногда приходит смерть, целеустремленная, молодая и красивая не для того, чтобы забрать его, а просто пообщаться, есть общие темы для разговоров. Основные состояния героев — сон и одиночество. Конечно, нельзя быть свободным от общества, и чаще всего это выливается во взаимную ненависть, вот персонаж на полном ходу на грузовике въезжает в толпу (песня «Мы так любим этот город»). Бывают злодеи-оборотни, а есть, например, «оборотка», старушка-библиотекарша, на самом деле она — птица-сова, и людям помогает. Часть сборника составляют волшебные сказки, ведь и в жизни не только злоба и смерть. Про настоящего Деда Мороза, про то, как Продавец Подержанного Счастья влюбился в Собирательницу Улыбок, про Ежа и Зайца на пороге весны. Выход есть, верить мечте можно, можно даже попытаться вырваться из сохлого оцепенения, но правда ценой своей жизни. «…и неясно становилось тогда, где находится граница между царствами живых и мёртвых, да и есть ли эта граница вообще — становилось непонятно».
Часть 2. Художественные приложения
«Иногда (чаще всего это случалось в самый разгар веселья) кто-нибудь из компании внезапно восклицал: “Люди, а зачем мы живём? Живём-то зачем?!” — и с размаху бил кулаком по столику так, что вздрагивали бутылки, взлетала в воздух белыми крупинками, схожими с крохотными градинками, соль и размётывались по сторонам скорлупки яиц, недавно подобранных на соседней могиле. Кулак оказывался осушенным и долго ныл, а собутыльники смотрели на взволнованного этим мигом собрата понимающе и молча сочувствовали, зная, что помочь человеку в момент истины не только нельзя, но и нежелательно — можно сделать только хуже, а кому захочется портить такой замечательный день?
Вскоре накал страстей стихал, беседа медленно возвращалась в прежнее русло, и мужики сидели дальше, приоткрывая друг другу завесу своей жизни. Никто не перебивал говорящего, и только когда наставал долгожданный миг, знаменующийся звяканьем бутылочного горлышка о край гранёного стакана, слушатели опрокидывали новую стопку одним мощным глотком и захрустывали алкогольную горечь доброй половинкой сочной луковицы, предусмотрительно захваченной с собой, ибо нет ничего приятнее замещения одного резкого вкуса другим, сильным и обжигающим, растекающимся во рту прозрачной остротой, вытесняющим резкий водочный запах и заставляющим встряхивать головой, выговаривая: “Эх, х-ха-раш-ша, зараза!”
Так сидели мужики под добродушным солнышком, забывая о наскучивших проблемах, жёнах и детях, службе и политике, о том, что прямо под ними мёртвые. Смешивались мысли с водкою, сливался Город с кладбищем, и неясно становилось тогда, где находится граница между царствами живых и мёртвых, да и есть ли эта граница вообще — становилось непонятно. А мужики не спешили разбредаться по домам — хорошо было здесь: не угнетали монотонностью дешёвых обоев бетонные стены, автобусы с машинами не выплёвывали лохматые клубы выхлопных газов, захламлённый асфальт не доедал подошвы ботинок и не высушивал мозг своей гнетущей, подавляющей любые здоровые мысли серостью. Ничего плохого не было среди травы и перекошенных крестиков, столиков и скамеечек, которые стали прибежищем для всех, кто покинул городскую черту временно или навсегда.
И, как ни странно, трава здесь была зеленее декоративных растений, взлелеянных в керамических горшочках, что теснятся на подоконниках коммунальных комнатушек, и небо голубее, так как не приглушал его жизнеутверждающую синь расползающийся из кварталов сигаретный дым вкупе с заводскими отходами, которые неутомимо исторгали высоченные, устремлённые в небо, словно стволы гигантских артиллерийских орудий, кирпичные трубы, и настроение светлее и чище…
Трава тихонечко шелестела, карты трепыхались в порывах тёплого ветра, журчала по стаканам водка, плыли по небу редкие фигурные облака, и сидели под облаками мужики, и лежали под слоем земли под мужиками мертвяки, и горело в неизмеримой глубине под мертвяками огромное сердце планеты, и воздух был пропитан свободой, надеждой и грустью…»