Светлана Хромова. Повелитель. — М.: АСТ, 2023. — 512 с.
Обычно историю отношений стараются отделить от описания узнаваемого быта. Любовная лодка — конструкция хрупкая, на дно идет быстро, поэтому неплохо хоть на какое-то время изолировать действие от стоячей воды повседневности. Лирическую историю обыкновенно помещают в декорации старинного замка (с прислугой), на тропический необитаемый остров (чтобы никто не доставал) или дистиллируют в волшебную обстановку романтического фэнтези. Чтобы действительность не касалась праздника скучными руками хоть какое-то время.
Еще после первой искры чувство обязательно должно гореть бенгальским пламенем, любовь лучше не прятать в холодильник. Иначе — сейчас некогда, отложим на завтра, много разных важных дел: а там, глядишь, прошли годы, рядом уже кто-то другой — так сложилось, так оказалось удобнее. Пообвыкли — и нормально.
К счастью, в романе Светланы Хромовой «Повелитель» герои вместо того, чтобы наслаждаться дайкири на белоснежной яхте в Карибском море, долгое время участвуют в учебном процессе в Литературном институте. Второе важное условие повествования — в романе выбрана особенная система координат, неожиданное для большинства читателей сообщество поэтов. У них тоже, конечно, хватает повседневности. Но и слухи о том, что без любви не бывает стихов, небезосновательны. Правда, это касается поэтов действующих.
Кроме того, любовь нужно защищать. Вот кто-то подлый сказал злое; услышали, передали, и всё: главные герои расстались. Сплетни, клевета — традиционные мотивы для литературы, а уж для жизни-то особенно. В «Повелителе» для защиты существуют маскароны — символические стражи, не пускающие злых духов в дом. Они представляют собой лица, вплетенные в орнамент на фасадах зданий. Коллекцию фотографий московских маскаронов мы видим в альбомах главного героя, а потом появляется и татуировка пары улыбающихся влюбленных масок у главной героини. В Москве такого рода обереги возникли в конце 17 века. После революции их отменили, хозяева зданий пропали или же идеологически разоружились перед новой властью. Но на этом история с оберегами не закончилась: в виде портретов деятелей мировой культуры и науки маскароны появились на фасаде Государственной библиотеки имени Ленина. Кто-то предвидел будущее: похоже, маскароны-барельефы до сих пор отгоняют от главной библиотеки духов дебилизма и невежества. Хотя неизвестно, насколько у защитников еще хватит сил. Маскароном на стене библиотеки Ленина выступает и каменный портрет Александра Герцена. Похоже, Герцен оберегает и Литинститут, бронзовая его статуя стоит там, во дворе. Литераторов нужно защищать особо. В романе памятник Герцену — один из главных персонажей.
Бронзовый Герцен, глядящий на них с той стороны дороги, желтые стены родного Лита с редко горящими окнами, прохладный воздух, пахнущий грядущей весной. Именно в него Надя будет возвращаться снова и снова в надежде вспомнить то ощущение счастья, охватившее ее, словно гигантская сказочная птица, вместе с которой она готова была лететь куда угодно.
Поставили в свое время памятник именно Герцену-революционеру, а как писателю — явно по совместительству. Однако со временем статуя стала символом Лита, его оберегом. Памятники у нас меняют довольно часто, в некоторых других местах планеты жители не очень и помнят, кто это стоит тут несколько веков; монументы превращаются в хранителей районов, в туристические приметы для ориентирования на местности.
Итак, героев Хромовой оберегают явно не слишком материальные силы, но в книге нет отдельно фиксируемой мистической линии. Следует отметить, что, несмотря на достаточную метафоричность, роман написан лапидарным языком, и такая прозрачность ему к лицу, ведь символизм существования можно выразить и приемами реализма. Стоит только не загрублять действительности, не уплощать явлений — и сами по себе появятся и мистика, и другие миры.
Оказавшись рядом с Герценом, Надя сначала села, а потом легла на землю рядом с невысокими кустами. Отсюда ей было видно главное здание — под портиком с каменными музами горело одно окно. То ли забыли погасить свет, то ли охранник устроил ночные посиделки, а может, это проделки духов умерших писателей. <…> Когда она проснулась, было еще темно. Надя не могла понять, где она находится, перед глазами была сухая трава — почему, откуда взялись эти увядшие стебли? И только разглядев темные контуры Литинститута, Надя вспомнила все, провалившись в реальность, словно в бездну. Жизнь, в которой нет Повелителя, продолжалась. Зачем? Этого Надя не знала. Она поднялась, прошла через двор и побрела к метро.
Все действующие герои романа имеют реальных прототипов, отчасти «Повелитель» балансирует на грани актуального сейчас автофишена, большинство персонажей — в меру известные, еще живые поэты. Литераторов принято любить только после их смерти, вполне возможно, что через какое-то время роман Хромовой будут исследовать молодые филологи в поисках редких биографических черт почивших знаменитостей. Конечно, кое-что в романе додумано, но значительная часть декораций исторически достоверна. Удачно описаны семинары и выступления на них студентов. Поэтические вечера и участие в литературной жизни уже выпускников. Приведены своеобычные стихотворения. Подробно выведен быт и нюансы взаимоотношений в сообществе. В свирепо-серьезном литературоведении будущего это все потом переврут и запихнут в некоторые теории:
— А давайте залезем в институт! — крикнула Надя. — Выпьем с Герценом!
— В институт! — очнулся Поль, который вроде бы успокоился и молча шел позади всех. Он схватил Аню за руку, потянув за собой.
— Хочу к Герцену с пушистым ангелом…
— Поль, прекрати! — выдернула руку Аня. — И давайте уже дойдем до «Рюмочной», а то кто-то из нас тут останется.
Радует, что в романе даны поэтические описания исторических мест, обычно известных только краеведам. Такие локации редко упоминают в путеводителях, ведь они не связаны с популярными именами или громкими событиями, зато потом, уже замеченные публикой, они обрастают деталями придуманными, причем это делается с разными целями: для ситуативной романтики или ради коммерческой выгоды. По книге Светланы Хромовой можно изучать незамутненную топографию Москвы нашего времени. Технические описания, конечно, останутся, но глаз поэта всегда оказывается острее:
Впереди стоял Андроников виадук, напоминающий средневековый мост, по которому шли современные поезда и электрички.
— Это что, такой мост под старину? — поразилась Надя. — То-то монастырь дивился своему новому соседу!
— Нет, что ты, — пояснил Лялин. — Этот виадук — девятнадцатый век. Конечно, моложе монастыря, но все же.
— Ничего себе!
<…>
— Вот бы посмотреть на те старые поезда, с трубами и дымом.
По виадуку отдаленно прошумел синий поезд. Мимо прошли служители монастыря и, свернув в открытую только для них дверь, исчезли за стеной.
Описание виадука в романе — пример связи 19 века с веком 21-м. Вектор от прошлого к настоящему. Главное — заметить и сохранить, пока время не стерло все это в пыль.
«А что было бы, если со мной не случился Литинститут?» — вдруг подумала Надя. И вся жизнь, связанная с Литом, исчезла, словно ее никогда не было. <…> Исчезли бы лекции, на которых перехватывало дыхание и настоящее меркло и отступало перед словами блестящих профессоров. Исчезли бы семинары: щемящая дрожь в подреберье от мира, окружающего словами, поэзией, всеми возможными и неизведанными чувствами и смыслами. Их споры о мироздании, предназначении, строфах, символах. <…> Если бы всего этого не произошло! Все самые счастливые и горькие воспоминания — ничего бы не случилось. В ее жизни не было бы Лялина.
Надя представила, как сначала со страниц исчезают стихотворения, оставляя пустые белые листы, потом растворяется ее книга, за ней этот зал, друзья, которые сейчас смеются рядом с ней. Кем бы тогда была она? Была бы она вообще?
А еще Хромовой удаются описания природы, полные метафизических рассуждений. Новодевичье кладбище. Церкви и монастыри. Цвета и запахи. Мир горний и дольний. И любовь, которая никогда не умрет.
— Иногда мне кажется, любовь — это такой особенный вид ранения — по касательной, навылет, в упор. Думаешь — не переживу, а нет — одолела. Выходишь из новой себя, словно из больницы, с удивлением смотришь на этот мир — как в первый раз. Можно жить без руки, ноги, даже без себя самого — того, что был раньше. Которого больше никогда не будет. Но можно, ведь не в упор — по касательной или навылет. Или осколок застрял где-то внутри тебя, того, которого больше нет, и ничего больше нет, но ты все же просыпаешься каждый день, и у тебя — болит. Думаешь, лучше бы в упор?
Оторваться от книги тяжело, действие захватывает. Когда персонажей переполняют эмоции, дело идет к гибели — страсти или самих героев. Но человек смертен, а любовь-то бессмертна, и тропинка влюбленных уходит в небо.
Не разжимая рук, они свернули на тропинку, прошли мимо круглой клумбы и подошли к Герцену. С той стороны ограды шумела и переливалась московская жизнь, накатывая волнами, затекая в подъезды или же разбиваясь об основания домов.
— Как думаешь, тот мир на самом деле существует?
— По крайне мере наш бульвар — точно.
Они повернули обратно и медленно пошли в сторону дома: желтый особняк молча смотрел, как два человека приближаются, подходят к крыльцу и исчезают внутри.
* «ведь мы никогда никогда» — из стихотворения Яны-Марии Курмангалиной, цитируемого в романе.