Владимир Шаров «Будьте как дети». Роман. Издательство «Редакция Елены Шубиной», 2017
Часть 1. Заметки о книге
Роман появился в 2009 году, в сетевых отзывах его до сих пор проклинают: похоже, что и здесь у Владимира Шарова всё по-настоящему. Книги Шарова можно условно оценивать по шкалам «ирония» и «глубокая печаль» (кроме других важных осей координат). Этот роман — конечно, больше «печаль». Как обычно, пересказать книгу невозможно, можно только сказать, что сюжетные линии выписаны прекрасно. Утопия, фантасмагория. Идея о детях как избранном народе, созревшая в мозгу умирающего Ульянова. Мысль Троцкого использовать северный детский народ энцев для похода на белополяков через болота. Главная утопия — «будьте как дети». Фраза из Евангелия от Матфея (18:3) «будьте как дети, ибо их есть Царство Небесное» — одна из ключевых в христианстве, и её толкование многогранно. В романе она рассматривается с гностической точки зрения. «Большевистский проект» — попытка восстания против Демиурга. Герои-большевики видят мир как гностическую тюрьму, созданную злым творцом, и стремятся её разрушить, чтобы освободить божественную искру, заключённую в человеке. Они понимают заповедь о детях не как метафору о качествах души, а буквально. «Прежний взрослый Ленин должен был умереть, быть зарыт в землю, чтобы мог воскреснуть, народиться новый Ленин. Ленин-дитя, который и поведет их в Святую землю». Стать как дети — значит, уничтожить в себе взрослое. «Спасение через грех» — одна из идей романа, нисходящая к радикальным сектам. Чтобы разрушить творение злого Демиурга, нужно совершить как можно больше зла. Большевистский террор предстает как сакральный акт: убийства «помогают» человечеству избавиться от пут материи. А чтобы спастись, нужно вернуться в состояние младенчества, невинности. Вся история XX века — это мучительная попытка человечества стать детьми. Центральный персонаж Дуся — символ, объект культа для главных героев, невинный младенец в теле взрослой женщины, ключ, который откроет врата в Царство Небесное. Она же и главная жертва гностической утопии. Её лишили нормальной человеческой жизни, любви, материнства. Во многом Дуся — метафора России, над которой ставят эксперименты, пытаясь создать «нового человека». «Когда первые из коммунаров ступили на идущую прямо в Иерусалим лунную дорожку, специально расстеленную для них Господом, она, словно непрочный плетёный настил, прогнулась, по ней прошла рябь, и толпа замерла, однако Полуэктов начал молиться ещё истовей, ещё громче и яростней, и дорожка, будто испугавшись Божьего гнева, выровнялась, сделалась по-старому гладкой».
Часть 2. Художественные приложения
«Кстати, свекровь, старая княгиня Игренева, была первой, кто предсказал Дусе, что однажды она примет постриг. Разговор зашел зимой восемнадцатого года. Они тогда жили в семидесяти верстах от их бывшего имения в деревне Густинино, на границе Псковской губернии и Эстляндского края. Дом был довольно большой — два соединенных вместе пятистенка, и благодаря своей величине, а главное, конечно, хозяйке, быстро сделался странноприимным. Здесь останавливались и те, кто бежал из Москвы, Петрограда на запад, в Эстонию, Латвию, и богомольцы, направляющиеся в Печерский монастырь. Потом, в эмиграции, его многие помянут добром.
После перенесенного осенью тифа Игренева почти обезножила и вставала с трудом. Рядом Дуся возилась с детьми, стирала, убирала, а княгиня, лежа в закутке рядом с печкой, в театральный бинокль следила за горшком с кашей, которая всё не подходила. Печь была плохая, без толку жгла кучу дров, пшенка варилась в ней по два часа. Игренева попала во псковское захолустье совсем молоденькой, и без Петербурга, без тамошних театров и балов, главное же, без подруг поначалу тосковала, частенько даже плакала. К счастью, Господь наделил ее деятельным, живым нравом, и скоро она нашла себе занятие: стала ставить любительские спектакли, по большей части из германской и скандинавской истории, которой увлекался еще ее отец, потомок тевтонского рыцаря. На сцене под музыку Вагнера на кострах сгорали погребальные ладьи, ветер развеивал пепел, и в наплывающих с севера туманах исчезало, тонуло всё и вся, так что никто уже не знал, куда плыть, где берег, а где открытое море.
Каша жила сама по себе, как человек: то глубоко вздыхала, то что-то в ней гулко и утробно бухало, пары, по мере того как она поспевала, поднимавшиеся гуще и гуще, пары, подсвеченные снизу мягким бархатным тлением угольев, были сказочны и таинственны, не хуже тех, что когда-то во Пскове устраивал местный провизор и химик-любитель Иванов. Как она с ним ни ругалась, Иванов, войдя в раж, готов был пускать на сцену свой фреон и еще какой-то безобидный газ хоть каждую минуту — тем более что и публика была в восторге, — а ей всё не удавалось его убедить, что эти эффекты нужны для финала, а так только мешают действию. Особенно обижались на Иванова актеры: и вправду, кому понравится, если в самый напряженный момент, когда в муках заламываешь руки, или, того хуже, от тех же неизбывных мук готов расстаться с жизнью, вдруг из будки появляются подсвеченные софитами клубы пара, и в белой пелене, будто ничего и не было, скрывается сцена, декорации и ты со своими страданиями.
Каша фыркала, урчала, глухо, довольно, как будто она сама себя ела и ела досыта. Дуся знала, что княгиня любит посмеяться над тем, что раньше у нее был свой театр, публика и овации зала, а теперь вот — печь и горшок, и всё равно, пока каша поспевала, наверное, потому, что давно уже, как и другие, была непоправимо, вечно голодна, следила за ней не отрываясь.
Иногда кто-нибудь из пробиравшихся на запад стучал к ним в дверь, эту картину — княгиню, наблюдающую в театральный бинокль за поспевающей кашей, — видели многие, и вот Игренева, чтобы не выглядеть вовсе сумасшедшей, каждому объясняла, что еще нянька — по матери таборная цыганка — выучила ее гадать по угольям и по поднимающимся над горшком парам».