Сухбат Афлатуни. «Рай земной». Роман. Издательство «Эксмо», 2019
Часть 1. Заметки о книге
Натали и Плюша живут в одном подъезде стандартной пятиэтажки на краю поля, где лежат расстрелянные в 1937 году поляки. Не смотри в окно, там неспокойно, там ходят сталкеры, и не только они. «Это неважно, — говорили голоса с поля, — во сколько лет нас убили. Мертвый, он всегда ребенок. И взрослости никакой нет, и старости, одна иллюзия, Плюшенька». Дети не понимают взрослых, взрослые не помнят, как были детьми. И в главных героинях много детского, причем не того, умилительного: в одной — беспомощность, незащищенность, во второй — непосредственность, непримиримость. «Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне, ибо таковых есть Царство Небесное» (Мк. 10:14). Иеромонах Фома тоже лежит где-то на пустыре. В начале 30-х он написал «Евангелие детства» для племянников, оно приобщено к протоколам допросов. Здесь апостолы — дети, восставшие против взрослых. «Если говорить о смерти, то в естественных условиях она встречается в двух видах: мужском и женском. Оба этих вида между собой не общаются, между ними идет борьба за территорию…». Оглядись, уж не смерть ли ходит около. А еще хорошо бы понять, где рай и где ад. «…Про одну монахиню рассказывали, что она была незлобива и не имела никакой привязанности к земному. Когда при кончине явился к ней ангел смерти, старица попросила: “Не забирай меня, я и здесь всем довольна”. Она и на земле переживала рай. И ангел, вздохнув, ушел». Рай земной и поле смерти. Поле под окнами, а рай разыгрывают в любительском спектакле. И жизнь, и радость, и любовь, и борьба, и предательство. В книге несколько слоев: повествование о смерти, где магическое переплетено с житейским, и еще про то, что когда-то смерти не было, а потом вдруг райское яблоко превратилось в сухой огрызочек. По большому счету, это роман-притча. Интересно читать отзывы о книге, они часто противоположные: текст правдивый, а это не всегда удобно. И тут еще роман попал в короткий список «Большой книги» (шел тогда 2019 год): доносятся отзвуки битвы издательств, членов жюри, сочувствующих. Все это переходит в вечный спор о том, для чего нужны книги. Развлекать, придумывать новое (существующее не всегда вдохновляет). Или не отрываться от реальности (а что это такое, не совсем понятно).
Часть 2. Художественные приложения
«Вспоминаю всё первый свой арест: тогда еще и владыка, и все на воле были, но уже начиналось…
На Покров было. Служили литургию в Покровской, архиерейским чином. Прибыли туда, а верующих никого, пустой храм. Настоятель, старичок протоиерей, трясется; дьячки разбежались, на клиросе пусто, ветер гуляет. Накануне вроде власти местные по избам прошли, всех “по-хорошему” предупредили. Кого-то из непонятливых, кто попытался к церкви пройти, утром уже забрали. Нас, однако, пропустили…
И вот топчемся в алтаре, на владыку глядим, а он, хмурый обычно, тут слегка даже улыбнулся: облачайтесь, мол, что стоите… Облачились.
“Может, в город вернемся, — предлагаем. — Для кого служить, церковь пуста”. А владыка еще веселее стал. Посмеивается над нами, какие мы маловерные и нерадивые.
Дальше… Начали службу. Первый антифон, второй антифон. Прислушиваемся: может, скрипнет дверь, хоть кто войдет. Никого. Страшно в пустой церкви служить, ни одна свечка не горит, ни лица одного молящегося. Прочитали “Блаженны”. “Радуйтеся и веселитеся…” Пусто. Никого.
Перед Входными движение началось. Дверь хлопнула, сапоги затопали. Я в алтаре был, вижу, к владыке диакон наклоняется: “Владыка… Вам уйти бы. Ироды пожаловали”.
А владыка наш чуть в ладоши не хлопает: “Ироды! Радость-то какая… Отцы, радость! Ироды пожаловали!..” Мы даже, грешным делом, подумали, может, владыка наш того… от переживаний. А он все радуется: “Сейчас мы такую, такую литургию им отслужим!”
Так и было. Такой радостной службы больше и не вспомню. Особенно когда Царские врата распахнулись, и мы из алтаря выходим и начинаем в голос: “При-и-дите, поклони-имся и припадем…”
И такая радость у нас на лицах и в нестройных голосах!
И эти, шинели и кожанки, до конца смирно достояли, не творя безобразий. Потом, правда, забрали нас всех. Мы после такой литургии в тюрьму как на именины ехали. Улыбками обмениваемся, взглядами.
Кого посадили, кого, как владыку, на Соловки. Все сгинули.
Только старичка протоиерея пожалели, просто совсем уж плохой был, не жилец. И еще меня, месяц промурыжив, отпустили. Повезло, можно сказать: следователь моим пациентом оказался. И начальник ГубЧК тоже. Пользовал их по всем правилам. Стонали они у меня, зубами скрежетали. Но излечились, ироды.
Потом еще два ареста было. Высылка, возвращение.
Сейчас, кажется, к последнему аресту дело идет».