Александр Чанцев. «Духи для роботов и манекенов». Сборник рассказов. «Т8 Издательские Технологии / Пальмира», 2023
Часть 1. Заметки о книге
«Меньше всего читают — литераторы. Подари им свою книгу — они даже не скроют вида, что и не собираются ее читать».
Те, что похитрее, все равно прочитают. И новую книгу Александра Чанцева в том числе. Потому что это не только хорошая проза, но и яркое собрание мыслей. И обыкновенные читатели тоже не пропустят «Духи для роботов и манекенов», хотя сейчас можно встретить механическое сканирование художественного текста по тэгам, зашитым в мозг. Выискал вредное или обидное — дальше не читаем, миссия выполнена. После этого писатель может получить как с левой, так и с правой. Ведь настоящий автор пишет про (и для) себя. Против всех. Сочинишь для других, для вторых и третьих — потом будешь жалеть. Или не будешь.
«Мне тут интересна не фрагментарность прозы, а ее совокупный эффект, эффект хаоса»
Рассказы работают по принципу действия машины сновидений или метода пуантилизма. Однако такие механизмы основаны на чередовании простых компонентов. У Чанцева же ценен каждый элемент, он самостоятелен, просто невелик по размеру. Очищен от лишнего. Бывает, что главную мысль заворачивают в комок ветоши, каким иногда является толстый роман, чтобы где-нибудь в середине подсунуть ее читателю. Александр Чанцев собирает драгоценные камешки, чтобы выложить на освещенную полку: «Берите!» Впрочем, этого не получится без опыта в литературной критике и огромного количества прочитанного. Не все уловишь, но пойманное идет на пользу. А еще обязательно найдешь для себя новое имя (для меня в этот раз — Владимир Казаков). Азартный читатель унесет полезное: обидное оставим морализаторам. Пересказывать сюжеты рассказов из книги бесполезно. Что-то объяснять еще труднее, нужен высокий литературоведческий уровень. Смерть, жизнь, земля, небо. Вообще похоже, что фрагментирование — хороший способ вовремя свернуть со скучной накатанной дороги. А сюжеты про время, проведенное на природе, и семейные отношения необходимы, чтобы покрепче заземлиться, не соскользнуть, ведь в книге много переходов в верхний и нижний миры.
«Моя проза все время ходит в тени Розанова — с ним сравнивают в рецензиях. Сколько сам не говорю — Чоран, Юнгер, французские афористы, наши даже современные, до Останина и Чипиги включительно, нет. Клише мышления убьют его когда-нибудь».
Часть 2. Художественные приложения
«Бутоны жасмина над головой не отличить от звезд. Звезд-детей.
В древности у всех народов мертвецов снабжали крепкой обувью — путь-то предстоит неблизкий. Индейцев хоронили непременно в мокасинах, египтянам давали крепкий посох и сандалии, в “Книге мертвых” фигурируют “белые кожаные сандалии”, в Лотарингии, пишет Пропп, на мертвых натягивали сапоги, в Скандинавии приготавливали обувь, годную для каменистой местности, и т. п. А у нас хоронят в обуви на бумажном ходу. Сдуть с ладони прах от листка. Пропись забудется, после нее столько построится.
В фольклоре пахнут не мертвые, а живые. “Он очень воняет! Он не мертв!” Сейчас запах отняли и у мертвых, и у живых, ибо запах — обнюхивание животных, знак фундаментальных свойств вроде страха, желания и т. д. — есть свойство целого. Люди, расфасованные на кьюбикалы, не могут пахнуть. Единственный дозволенный запах — продающийся в таких же коробках.
<…>
Как тени в полдень, исчезают люди.
Мясные листья плещутся в жаре. Воздушные грибы.
Каждое утро обхожу посаженные саженцы. Почти считаю новые листочки. Как тут же на даче на косяке двери зарубки делали, отмечая сантиметры моего роста. Деревья-дети.
Просто жизнь на даче, что радость сама и есть, сама самая, только тихая, не для кого.
Кладбищенская библиотека. Страницы могил.
Я пью дачу, как сухая земля дождь.
<…>
Как же я люблю это тихое небо осени, холодные объятия замирающих трав, цвет яблок, бессмертника, клена, боярышника, калины. Тишину октябрьской дачи, замершей в состоянии отъезда. Пустые просеки, редких людей. Листья, листья. Приехать, убрать все на свои места после работника Миши, поболтать с ним, узнать последние мелкие новости, остаться одному. Люблю просто быть здесь, такие даже доказательства дней — нажечь и оплатить электричества, прогревать дом печкой, ходить по участку, жить тут, жить осенью. Скосив или притоптав траву, оставить чуть печати на этой земле, быть с ней — знак жить, пока не стать ею. Дача осени, пронзенная холодной ясностью, беспримесный кислород пробуждения. Даже спиленную старую яблоню я возвращаю — дымом ее из печной трубы, дымом от сигареты — вплетаюсь в этот воздух, быть с ним. Запах печек к вечеру — знак огня не сжигающего, но восстанавливающего. Тут даже мои саженцы щекочут королевский бархат ночи. Мой символ веры тут, можно даже и так сказать».