Олег Стрижак. «Мальчик». Роман. Издательство «Городец», 2021
Часть 1. Заметки о книге
Роман начат в начале восьмидесятых, издан в 1993-м; в сутолоке и толкотне девяностых был замечен, но только профессионалами, до широкого читателя не дошёл; переиздан в 2021-м, когда читатель уже устал или что-то ещё. И это не тот удобный роман, пролистав который до конца, получишь ответы на насущные вопросы «а в конце поженятся?» и «кто убийца?». Здесь такого рода ответы могут оказаться где-нибудь в начале или промелькнут незаметно в середине. Главный герой — Сергей Владимирович –оцкий, писатель, из тех, что несколько десятилетий спустя будут называть «блестящие шестидесятники, которым всё удавалось». Настоящий мужчина — почти сирота, десантник в прошлом, состоятельный бонвиван в настоящем, прозаик, игрок, выпивоха. Знает, где напечатать книгу и куда предложить сценарий для фильма или спектакля. Его жены — дочери генералов, любовницы — любовницы главных режиссёров. Но судьба наказывает — и всё рассыпается. Пружина разжимается. И есть Мальчик, драматург и рабочий сцены, пружина сжатая. Тоже из шестидесятников, просто по времени проживания, но его жизнь тяжела, хотя таинственна. Всё-таки эти двое, видимо, являются субличностями одной персоны, противоположностями, которые со временем обязаны аннигилировать. Поэтому и отношения у них непростые, избиения до полусмерти, убийство одного другим, хотя об этом не говорится прямым текстом, как не говорится и много чего другого: читатель кое-что может придумать себе сам, если захочет. Ещё есть историософская глава, самая важная, связующая/разъединяющая, пароль «свой/чужой», как для персонажей, так и для читателя. Это солилоквия — речь актёра, обращённая к самому себе и которую на сцене якобы не слышат другие персонажи. Здесь Сергея Владимировича держат за пустое место. Но его это и не трогает. «Я был весел, изведав уже вкус элитарности, избранности <…> много ли беды в том, что я не прочту какую-то пьесу, если моё назначение просто писать». Мальчик же с младых ногтей укоренён в глубоком, сложные и важные темы ему доступны и близки. Вставная глава — Петербург и его великие. Умный, захватывающий и непонятный без энциклопедии или специального образования разговор. Но загадочно беседовать могут и, скажем, опытные патологоанатомы. Или кто-то ещё. Звуки и отдельные слова будут действовать на нас психоделически, по принципу работы машины сновидений Берроуза и Гайсина, стробоскопа, источника мерцающих магических пятен. И, если опять вернуться к образам патологоанатомов, не присутствующих в романе, сцены умирания в больнице — тоже своеобразный пароль, символ взаимоуничтожения субличностей. Нелинейный сюжет, двойничество и распад личности: всё как в жизни. Предназначенный избранным, блестяще написанный роман на самом деле близок и не очень подготовленному читателю. Как и всё настоящее.
Часть 2. Художественные приложения
«Издали я любовался этой женщиной уже долгое время. Её худоба, печальность, вызывающая некрасивость, презрительность, ироничная злость: всё виделось мне прелестным. Женщины с искрою злости, как и женщины в печали, притягивали меня, женственная злость всегда вдохновляет (а печаль сулит благодарную нежность); и плевать я хотел на холёных, витринных красавиц, все они мелочно глупы; и юные девочки не занимали меня, от них детским мылом и возрастной глупостью несёт за версту. Вкус любви, в который входил я в ту пору, манил к неизвестному; я хотел уже было влюбиться в ту женщину, мне недоставало лишь молчаливого её позволения: я вышел из лет, когда с удовольствием мучатся неразделённой любовью. И в то утро конца октября, войдя в пасмурную, согретую приятным, низким светом настольной лампы комнату, я почувствовал в улыбке хозяйки, в звучании хрипловатого её голоса, что она действительно рада мне. Мы закурили; приятно курить в серый час утра с женщиной, которая тебя привлекает; чистое удовольствие слушать её умный, с изящной злостью, ироничный разговор, её мягкую, пленительную картавость, что так причудливо окрашивает ядовитую иронию городских и редакционных сплетен, и я длил удовольствие, глядя на её загорелые, уже побледневшие в ленинградской осени руки, наблюдая в ней высшее проявление женственности, когда женщина не заботится, чтобы что-то украсить или утаить в своей внешности, и предполагает, что её достоинства много весомей незначащих пустяков; в то, холодное, утро на ней был крайне модный вязаный балахон, который ничуть не скрывал её гибкого и худого тела и, напротив, являл его почти с непозволительной чувственностью. Я увидел, что и я ныне нравлюсь ей… и я придвинул к себе четвёртую полосу, вынимая золотое перо. Хвалебную рецензию на третье издание моей книги смастерил посредственный ленинградский литератор: сочинитель забытых повестей, в возрасте, достойном соболезнования, и с именем, убедительным лишь для редактора Газеты; когда я условился в редакции о рецензии, я сам просил литератора об услуге, рассудив, что четвертной гонорара и последняя возможность напомнить читателям, что он ещё жив, литератору не помешают, и даже выставил ему литр, который мы тут же и выпили (к властителям дум я обращаться не захотел. Властители пишут такие вещи очень неохотно, они думают о вечности, о семнадцатом томе посмертных своих собраний, куда войдёт и переписка с литфондом, и пишут рецензии о младших товарищах по перу крайне долго и крайне плохо, и болезненно переносят, когда их в чем-либо исправляют. К властителям я ходить с челобитьем не захотел); и литератор мой насочинял!..
Три абзаца я вымарал без раздумий. Затем вылетели хвост, зачин и кусок из середины. Может быть, литра на двоих было много, думал с неудовольствием я, и литератор мой чего-нибудь недопонял? Литератор средней руки похваливал меня так, словно я был тупое дитя, выучившее стишок Любит лётчик пулемёт и прочитавшее его с табуретки гостям; ещё несколько фраз я выправил с ходу, и задумался сумрачно: нужно было срочно (и тонко) исправить испорченную литератором рецензию текстом решительным и изящным; я весьма ценил изящество формулировок, когда речь шла о моём творчестве…
В четверть часа всё было исправлено; смущало меня лишь то, что все двести, даже триста строк приходилось переливать: не выйдет ли неприятностей в наборном цехе; я сегодня дежурю, лениво сказала она, перельют! что там?.. и гибким движением потянулась ко мне, всем гибким, прелестным телом, ничего страшного, мягко картавя, читая внимательно и очень быстро мои вставки и вычерки, можно правку принять, запах её волос, духи её нежным стоном прошли во мне, дверь!.. мягко картавя, проговорила она, прерывая мою жадность, и в голосе звучал смех. Коснулась моих губ волосами она не умышленно, читая мои вычерки, и то, что она не уступила моей ласке, грубой, а с тайной насмешливостью пошла ей навстречу, с трудом дотянулся я до ключа, всё переменило: женщина, не которую выбирают, а которая избирает сама, уже я стал её капризом, а не она моим. В дверь постучали. Губами я чувствовал её медленную улыбку…»