Михаил Квадратов // Александр Чанцев. «Желтый Ангус». Сборник рассказов. Издательство ArsisBooks, 2018
Часть 1. Заметки о книге
«У кого-то, не помню, прочел, что разобщенное сознание стремится (скатывается) к малым формам. И действительно, от статей в 80 тысяч знаков дошел — до двух слов. Но я и дальше».
Это о второй части книги, в первой же живые суровые рассказы, почти мой любимый Мураками Рю, хотя он здесь ни при чем, конечно. Устройство книги можно сравнить с применением метода пуантилизма в живописи; если усреднять по не очень усредняемым объектам — рассказам и эссе, точки при движении взгляда складываются в цельную большую картину, а окончательно понимаешь, в чем тут дело, только закончив последнюю страницу. Еще можно сравнить книгу со стробоскопической дрим-машиной, от которой так и не смог оторваться Кобейн. При чтении книги часть условных точек расшифровывается на ходу, часть понятна интуитивно, часть непонятна, но на ходу лучше и не разгадывать; это как при просмотре картины вдруг подумать о тюбиках с краской, вспомнить, что охрой рисовали еще древние, а ведь ты не знаешь их фамилий; что свинцовые белила взяли и на ходу подменили окисленным титаном. К чему это знать. Здесь каждому читателю положен узнаваемый кусок (кому-то, может быть, почти все); на узнанном останавливаешься и загадочно улыбаешься: разгадал; оглядываешься, не заметил ли кто твою улыбку. Автор же не оглядывается, даже когда несколько раз указывает, что вот в этом месте было стыдно; не каждый расскажет о себе. Так было стыдно Розанову, когда он рассказывал о глубоком, которое не заметили другие, и читатель вздыхает и удивляется, что подметил не сам. А если бы и подметил, то промолчал, не о всем же говорят. И так постепенно от детства к старости, а там от короба опавших листьев к гумусовому горизонту; это стадии жизни, все еще жизни, хотя вот она и смерть.
«Много близких к святости — дети, старики, собаки. Но смерть к ней ближе всего».
Часть 2. Художественные приложения
«Упакованные в плотные шубы, мы срезали лед на горках саночными полозьями, правили бритвы коньков, елеем смачно-пахучим лыжи, снег на горе — до исподнего льда, песка, земли, ископаемых раковин в омертвело смерзшейся черной земле, до остатка. Он тормозил, царапал, хватал, но больше всего песка было в карьерах Серебряного бора. Слоистым песочным тортом горы утрамбованного холодами песка. Там рос топинамбур, прямой, как камыш, загадочный, как его название и расшифровка — земляная груша. Из него выходили прекрасные пики, когда ты в марсианской впадине карьера, укрытый снежным одеялом снега — моя оборона! Там была, конечно, крепость — внешняя и внутренняя, в землю. Вертеть, как карту. Дюны, дюны. Лунный песок, черная звезда. Ты хочешь знать, как все будет? Мы умрем. Ты хочешь знать, кто рассудит? Тот, кто поймет. Не пытайся говорить с духами и туманом — они немы. Земля и гудки машин — ведь ты их зеркало в этом окне. Amateur хайку заканчиваются мощной строкой. Но жизнь не так (даже не всхлипом). Готовься, что не заметишь. Это как любовь, проходящее мимо, успел ли оглянуться или после, как детство. Something beautiful. Начало, ставшее концом. Все, что было сказано, было сказано, поверь. Мы здесь. Говори со мной. Словами на ощупь. В зале царств. Когда молчит телефон и пустыня бела от луны, как соль. Дети детей проходят гуськом. Они не грустны, поняв, но тень их не может коснуться под тенью невидимого навеса. А рассвет, как умирающая зажигалка, — мы будем смотреть эту пленку назад. Говори со мной. Когда ты будешь думать, что я не слушаю. Я рыба тишины.
Мне хочется почувствовать простые эмоции — есть, спать, гулять — и радоваться им. Мне хочется сделать самые простые вещи сложными, наложить на них схему метафор, таблицу умножения сравнений, накинуть лассо поэтических формул — может, тогда я пойму эти простые старые вещи?»