Александр Етоев. «Я буду всегда с тобой. Циркумполярный роман». Издательство «Азбука», 2018
Часть 1. Заметки о книге
«Сердце у туземца в олене. Туземец без оленя как без земли крестьянин. Оторвёшь его от оленя — он умрёт, сопьётся, в городе жить туземцу всё равно что в могилу лечь, оседлости его не научишь. А у наших любомудров ведь как: кочевая жизнь, жизнь оленная — это не советское, это не наше. Человек должен к месту прикреплён быть. Чтобы всегда был виден, всегда был определён. Чтобы, если война, знать, куда повестку прислать, а если на войне помер — куда похоронку».
Чем дальше от природы, тем более похож человек на диковинный нарост, что-то неестественное, а ведь это опасно, высосет все вокруг, а потом и замертво отвалится, сам себя приговорит. Наверное, одна из линий романа об этом. Действие происходит за полярным кругом, в тундре, а там часть природы пока в нетронутом виде. Островки так называемой цивилизации — лагеря для врагов народа.
Основной, внешний, сюжет прост: замполит лагеря строит карьеру, использует ради этого, само собой, заключенных, мелких пешек и пешек покрупнее из местного конвоя, а в качестве врага народа выставляет местного шамана, это уж сам бог велел. (Но какой у него, правда, бог.) Опытный читатель будет продираться сквозь красивости описаний тундры, непонятности местной мифологии, чтобы наконец добраться до обличения репрессий, но так и не доберется, и тут может начать негодовать. Так не по методичке. Все описано неправильно.
Роман можно распутывать, в нем много интересных сюжетных линий. Шаманизм. Подневольный футбол в лагере. Ритуальный футбол отрезанной головой. Любовь в неволе. Любовь земная и любовь небесная. Одна из главных линий — нависание хама над художником. Но это ж не обязательно в лагере, такое происходит в каждом дворе.
А вот еще, три разных персонажа разной степени положительности зовутся Дмитриями Быковыми. Наверное, это просто какая-то особенная привязанность писателей, такое бывает.
Часть 2. Художественные приложения
« — Чёрт-те что с природой творится. — Степан Дмитриевич улыбнулся сконфуженно, будто лично был виноват в случившемся. — Мне однажды в Екатеринбурге нанесла визит шаровая молния. Я как раз работал над Карлом Марксом, ну и поначалу не понял, слишком ушёл в работу. Потом чувствую, кто-то сзади возле моего уха пристроился, как бы дышит, только уж очень жарко. <…> Хорошо, я успел пригнуться, ну молния и ударила Карлу Марксу в лоб. Во лбу кратер, как на Луне, а через час должна явиться комиссия. Маркс бетонный с мраморной крошкой, в общем повозиться пришлось…
<…>
— С этим Марксом потом смешно, — продолжал рассказывать Степан Дмитриевич. — Чем-то он кого-то там не устроил, и поручили мне тогда вместо Маркса что-нибудь помонументальнее изваять. Мысли у меня кое-какие были, и я им соорудил памятник освобождённому человеку в шестиметровую высоту. За образец я взял Микеланджело, его Давида, только заказчикам не раскрыл, откуда взята идея. Ну и опять беда, начальство сказало: стоп! Правду, давай нам правду. Чтобы измождённое тело, чтобы руки в узлах, чтобы сразу всем ясно было, что человек не баранки жрал, а страдал от угнетения в тюрьме народов. Я им на это и говорю, что, мол, правда, конечно, правдой, но она должна быть зовущая, не констатирующая вчерашнюю измождённость, что такой правды, когда человек калека, в новой жизни быть не должно, что в новой жизни правда и красота обязаны быть единым целым. Ну вроде уговорил, установили моего Давида на площади, а тут опять незатыка. Прозвали весёлые горожане статую Ванькой Голым. Простоял он, может, года четыре, а потом моего Ивана Давидовича погнали с площади. Чтобы он своим голым видом не возбуждал нездоровых чувств. Мне один знакомый потом сказал, что его в городском пруду утопили. Страшное это дело — красота. Евгений Викторович Вучетич говорил, помню, что если всех на свете людей раздеть, жуткая получится картина. Но вот если на выбор, по одиночке, то бывает, что глядится красиво».