Ольга Аникина. «Белая обезьяна, черный экран». Издательство «Лимбус-Пресс», 2021
Часть 1. Заметки о книге
Все-таки интересны книги о профессиональной деятельности, вышедшие из-под пера профессионалов; а «Белая обезьяна, черный экран» — роман именно такой, еще и хорошо написанный. Автор — практикующий врач, прекрасный поэт. И про медицину в книге — по-настоящему, без поддавков.
А то бывает, что усредненные персонажи действуют в декорациях, списанных с Википедии, или же в теоретически рекомендованных и идеологически выверенных пейзажах, и это скучно. Конечно, каждому интересно свое, вот писателям, скажем, интересно читать про писателей. Еще и поэтому судьбы литераторов присутствуют в значительной части современной литературы. Интересны ли читателю творческие метания и суровая жизнь писателей-персонажей, кто знает.
В романе «Белая обезьяна, черный экран» главный герой тоже пишет, но это отчеты о прошлой жизни, изложенные по заданию психиатра, существует и такой действенный метод лечения, ну, довела человека жизнь, сорвался, лечится. Врачи тоже болеют, может быть, даже чаще, чем остальные, жизнь у них непростая.
Вообще это хороший роман о любом из нас. Главный мотив повествования — о любви, куда без любви, если ты человек, а не биологический объект. И конечно о смерти. Тем более, книга о медицине не может быть не о смерти, обязанность медицины — спасать от нее людей. Но смерть сильнее любых человеческих усилий и изобретений, врачи встречаются с нею, наверное, даже чаще, чем военные. В романе звучит очередное, но нелишнее напоминание, что человек устроен сложно, но ненадежно, и неизвестно, что тебя может подстерегать в следующую минуту, и уж тогда встречи с докторами не избежать.
В романе сквозным мотивом проходит тема памяти и болезни, связанной с потерей памяти; в том числе задумываешься и о потере памяти исторической. «Белая обезьяна, черный экран» — семейная сага о трех поколениях, и так получается, что этих людей память скорее разъединяет. А по большому счету — это добрая история о довольно свирепом времени.
Часть 2. Художественные приложения
«Ночью я несколько раз просыпался. Свет в квартире не гас ни на минуту. Туда-сюда сновали люди. Или не люди. Словно я попал в огромный плацкартный вагон, который ехал к чёрту на рога и увозил меня в своём тошнотном дыму.
Я был уверен, что всю ночь провёл на неудобном диване. Однако наутро проснулся на полу, рядом со стремянкой, укрытый чьим-то ватным спальником с горелой дырой и оплавленным наполнителем. По квартире всё ещё ходили, но никто уже не шумел. Потом я услышал чьё-то тихое пение. Слов не разобрал, но понял, что поёт женщина.
Я поднялся и, шатаясь, пошёл искать уборную. На обратном пути заглянул в комнаты. На табуретке, придвинутой к дивану, сидел Григорьич…
<…>
Я подошёл к Григорьичу. Дышал он тяжело, руки были холодные. Еле-еле нашёл его пульс и поразился, как слабо и часто колотится артерия под моим пальцем.
Он только мотал головой: дескать, отстань, уйди.
Вернулась Людмила со стаканом воды, но Григорьич, отпив глоток, вернул стакан, встал и с трудом переместился на диван.
Что бы сделал на моём месте настоящий врач? Что?
Я понятия не имел. Мне было просто страшно, и всё.
— Усадите его! — сказал я Людмиле.
Она стояла как вкопанная.
— Я медбрат. Усади его! — крикнул я, хватая Григорьича за плечи.
Я почти не соврал. В девятом и десятом классах на УПК20 я работал в больнице. Правда, не медбратом, а санитаром. И всего один день в неделю. Но Людмила послушалась. Григорьич шатался, однако сидел.
— Где болит? — крикнул я, пытаясь заглянуть ему в глаза.
— Не болит, — Григорьич говорил с трудом, медленно и осипло. — Колотится. И дышать трудно.
— Вызывайте скорую! — крикнул я Людмиле.
Но Григорьич замотал головой.
— Не… Не вздумай, — прохрипел он. — Здесь галерея… Нас всех на хрен отсюда… Понял?
До меня дошёл наконец ужас всего произошедшего. Скорую вызывать было нельзя. Где скорая, там и милиция. Он прав. Передо мной сидел умирающий человек с пульсом под двести, а я ничего не мог сделать».