Владимир Губайловский. «Учитель цинизма». Роман. Серия «Index Librorum». Издательство ЭКСМО, 2014
Часть 1. Заметки о книге
Каково формальное отличие мемуаров от романа? Видимо, во втором случае имя-фамилия писателя и одного из основных персонажей не совпадают. В первом случае часто бывают одинаковы.
Роман Владимира Губайловского в большой степени автобиографический. Существует авторитетное мнение, что чем больше автобиографии в романе, тем он менее зрелый. Что воспоминания писателя обязаны исчерпаться в первой, ну, в крайнем случае, во второй книге. А с третьего уж точно начинается приличная проза. Но хорошо ли, когда размышления автора о себе подчистую вымываются, а повествование выруливает к офисным золушкам или к битвам викингов с электрическими лунными динозаврами. Такое будут читать наверняка. Или, при щадящем варианте, можно использовать чужие воспоминания, но обязательно утвержденные экспертами с хорошим вкусом. Читать такие романы будут тоже по рекомендациям экспертов.
Роман «Учитель цинизма» в большей степени про жизнь студентов мехмата МГУ начала восьмидесятых. И, более того, значительная часть текста – философско-математические рассуждения. Написанные не занудно, доступно, правда, в мало кому известных областях, без дешевого популяризаторства и подмигивания читателю, что вот, мол, ботаны до чего охренели, и, вообще, что с них возьмешь.
В романе нет захватывающего сюжета, но персонажи нередко погибают. Как в жизни.
Когда не все понятно, не стоит сразу бросать чтение. Примерно так, видимо, обстоит дело с алхимическими книгами. Если кто-то говорит, что ему все понятно, есть смысл не верить. Но если продолжишь чтение непрозрачного текста, всегда найдешь полезное и новое. Однако, для этого нужно время, а его сейчас ни у кого нет; проще почитать про узнаваемое. С другой стороны, есть ли смысл пережевывать кашицу, мусолить известное, упиваться узнаванием и своим величием в узнавании. М?
Часть 2. Художественные приложения
«И был март. И до сессии еще далеко, как до китайской границы. Мы с Аркадием сидели в умывалке и читали. Занимались мы с ним перекрестным просвещением. Поскольку я писал нечто в рифму и считался видным знатоком поэзии, Аркадий спросил меня, с чего ему начать систематическое чтение стихов. Я уже тогда крайне скептически относился к такого рода приобщению к поэзии – читать стихи следует так же, как и писать, – случайно, украдкой от самого себя <…>
Если читать стихи украдкой, можно схватить что-то стоящее. Тем более что подлинные стихи нужно читать сразу во второй раз – в первый это абсолютно бессмысленное занятие. Стихи человек не читает – он их вспоминает.
Однажды в автобусе я увидел незнакомого человека, который читал нечто в столбик. Я стоял над ним, и раскрытая страница мне была отчетливо видна. За окном покачивался подмосковный зимний пейзаж – грязные сугробы по обочинам, яркое солнце, черные деревья. Я прочел два четверостишия – и больше не мог. Стихи раскололи оболочку. Горло перехватило от восторга. Ощущение было жестким и предельно ярким, как удар по глазам. Это был Блок.
Вот так и надо – случайно, через плечо, заглянув в чужую книгу. Тогда все может совпасть – отчетливость сказанного, почти лишенная смысла, и мгновенность ускользающего впечатления. Но Аркадий был человеком основательным, по крайней мере – хотел таким казаться. И я промямлил: вот, дескать, Блока и почитай.
Это ведь неразрешимая проблема. С чего начинать знакомство с поэзией? Можно ответить просто: если такая проблема есть, то начинать не надо вовсе. Лучше пока погулять и подышать. Случится – хорошо, не случится – что же делать? Не всем дано. Это не снобизм. Это полное бессилие перед громадой слова и практически полной герметичностью поэзии».