Ирина Иваськова. «Бумажный саксофон». Рассказы. Издательство «Новация», 2016
Часть 1. Заметки о книге
Явное часто запутано, наслаивается, рвётся. Явное — надстройка над скрытым. Говорят, что как раз скрытое подчиняется строгим законам. Законам неизвестным, но это ничего не меняет. В сборнике «Бумажный саксофон» есть важные (по их собственному мнению) персонажи, которые поучают, указывают на недостатки. Вещай умно, хмыкай, когда тебе что-то пытаются сказать. Другие же (симпатичные, например, мне) воспринимают окружающее по-иному, считаются глупыми или не от мира сего. Часто таким героям не хватает слов, и вообще для них слова не главное. «Она думала, что обижаться на жизнь совсем глупо. Ну, в самом деле, как можно обижаться на свет, дыхание и тепло». Так устроен мир. А вообще рассказы Ирины Иваськовой, конечно, про любовь. Чаще — неразделённую. Хотя в нормальной книге всё должно заканчиваться счастливым финалом и свадьбой. Тут же люди чаще отталкиваются, чем притягиваются. В жизни не всё следует линейной логике, финал в лучшем случае открыт, мечты не сбываются, да и вообще всех ждёт смерть. Правда иногда, когда уже все отчаялись, смирились, вдруг происходит что-то счастливое и хорошее, но так редко, что называется «чудо». «Мимо горящих витрин, машин, раззявленного рта метро, укутанных в чёрное и коричневое прохожих — скажите на милость, отчего вы так любите цвет земли, но так пугаетесь смерти?» Где любовь, там и смерть. Вообще смотришь на речку, поверхность гладкая, спокойная, а на дне рассыпано битое стекло, сопит неприятное каменное существо или зияет окно в другой мир. В рассказах Ирины Иваськовой быт переходит в фантасмагорию плавно, зачем пугать читателя. И герой, если сталкивается с чем-то страшным, обычно просто замолкает, зачем расстраивать других. Хотя кому-то, читающему не совсем внимательно, рассказы покажутся бытовыми сценками. Что поделаешь. Никого не заставишь быть внимательнее, да и воспринимать мир мешает болевой порог или даже боязнь проснуться от этой жизни. А про то, что происходит на самом деле, в книге пытаются рассказать не совсем обычные люди, но нам с детства велено таких сторониться.
Часть 2. Художественные приложения
«Родион страдал странной формой невроза — его терзали слова.
Он и сам не мог понять, почему так зудяще, вроде укуса комара, действовали на него некоторые сочетания букв и звуков. Начинались приступы именно так: ощущение раздражающего укуса — где-то в глубине, ровно посередине тела, чесалось и покалывало. Слово, прилетев с книжной страницы, экрана или чужих уст, стрекоча и перебирая лапками, пробиралось внутрь, и иногда Родиону даже казалось, что он может проследить путь паразита к точке взрыва, к эпицентру истерики.
— Это же муть какая-то, — говорил кто-нибудь рядом.
И в голове у Родиона тюкало — вот оно, слово-мучение, муть, м-у-т-ь, му-у-уть. Муть садилась на кончик языка, свиристела и покачивалась, и несчастный уже знал, что через полчаса он будет плохо видеть, мало что осознавать, а боль заполнит целую вселенную вокруг — не видимую никому, но огромную и плотную.
Муть, муть, муть — слово подпрыгивало внутри, падало и разбивалось, царапая острыми осколками букв. Осколки множились, метались, и Родиону казалось, что вся его сущность кровоточит, разодранная. Слово звучало эхом в голове, металось от одной стенки черепа к другой, как крик в пещере.
Впрочем, Родион умел бороться со своим недугом. Приступ шёл на убыль, когда у мучительного слова исчезал смысл.
Повторенное тысячи раз, расколотое и искрошенное, оно теряло содержание и форму, подобно выглаженным морской водой бутылочным осколкам.
<…>
Однажды во время обыкновенного телефонного разговора Родион сам произнёс роковое слово — что удивительно, до этого проговариваемое им без ущерба и слышимое без последствий.
— Я… — начал фразу Родион и вдруг замолчал, положил трубку, сел в кресло и закрыл глаза. Выхода не было — «я» змеёй извивалось внутри, билось, кусалось, растягивалось и гнулось, истекало слизью и ядом.
И Родион, терзаемый миллионами укусов одновременно, готовый на всё, лишь бы прекратить эти мучения, привычным образом, тысячными повторами разорвал короткое слово-букву на отдельные частицы, измельчил оставшиеся звуки до крошева, вымел мусор прочь. И слово, наконец, трепыхаясь, издохло.
В тот же миг не стало и Родиона».